Три года назад в конце июня у меня снимала комнату девушка Сара из Англии. Когда мы обсуждали погоду, она говорила:
— У вас тут холоднее, чем у нас. И еще у вас очень резко меняется погода. Вчера было +20, а сегодня уже +12!
— Это просто какой-то неудачный июнь выдался — отвечал я — Обычно в июне тепло.

Два года назад в конце июня ко мне приезжали друзья из Ульяновска. Они ходили в куртках и мокли под дождем. Они говорили:
— Блин, ну и погодка. И это всегда так?
— Нет — отвечал я — Просто в этом году так получилось. Бывает.

Год назад в Петербурге вообще не было лета. Ну было, конечно, дней эдак десять в сумме. Но на этом все.
В этом году можно посмотреть в окне, потом на градусник, потом вспомнить, сколько было в июне теплых дней, и все станет ясно.

Не знаю, как насчет глобального потепления, но вот новый ледниковый период явно все ближе. Пройдет еще лет пятнадцать, и летом в городе будет не больше +18, а зимой не холоднее -8. Тогда начнут люди собирать вещи и уезжать из Петербурга обратно. Например, в Сибирь и на Дальний Восток, где сейчас жара — в Новосибирске +26, а в Якутске +30, в Хабаровске +28.
— Не могу, — скажут, — жить в вашем климате! Мы там у себя в сорокоградусных морозах в футбол на улице играли, а как в Питер перебрались, так все время носом шмыгаем и горло полощем. Ни лета у вас нормального, ни зимы человеческой — одна серая хмарь. Живите тут сами!

Так потихоньку и поуедут — кто вглубь материка, кто в Европу, кто Азию. И застынут в молчании пустые высотки Кудрово, Парнаса и Девяткино; на детских площадках Проспекта Ветеранов будут пастись лоси и дикие кабаны; а в заброшенном Окее у метро Купчино поселится старик-отшельник пишущий Великий Русский роман за прилавком, где когда-то продавали филе трески и живых карпов.

Оставшиеся жители переберутся ближе к центру, а метро ограниченчат кольцом Крестовский-Черная речка-Выборгская-Новочеркасская-Обводный-Московские ворота-Нарвская-Василеостровская. На остальных станциях закроются тяжелые двери, погаснет свет, и они уйдут в глубокий анабиоз до лучших времен, если таковые вообще настанут.
Туристы все еще будут приезжать в город, но мало кто из них пойдет на обаяние белых ночей и решит остаться. Коренные ленинградцы будут иногда отлавливать на улицах загорелых приезжих из Екатеринбурга и спрашивать:
— Ну как вам у нас?
— Очень нравится! Такой город красивый! Погода вот только не очень.
— А вы к нам переезжайте. — будут предлагать ленинградцы. — У нас места много! Город большой! А погода — ну что погода. Привыкаешь со временем.
— Нет, спасибо! — рассмеются в ответ загорелые екатеринбуржцы. — Мы уж лучше у себя на Урале.

Потом станет еще холоднее, и с севера придут сумрачные скандинавы. Они приедут на Теслах и внедорожных велосипедах с широкими шинами и попросится в Петербурге, потому что после ослабевания Гольфстрима их страны превратились в непригодные для жизни заснеженные равнины, где стоят промерзшие насквозь аккуратные домики, да заиндевевшие покосившиеся ветряки. И конечно Петербург их примет — люди они хорошие, работящие, к непогоде привыкшие. Пускай забирают себе обезлюдевший Приморский район и пустую и мертвую башню Газпрома, где на самом верхнем этаже живет одна только сошедшая с ума бывшая топ-менеджер, которая без конца проводит встречи и планерки для своих тридцати кошек.

Так пройдет еще несколько лет, и одна темная ночь, когда ледяные ладони как ореховая скорлупку раздавят Часовню Тишины в Хельсинки, к Петербургу придут на лыжах последние финны. Никакой границы между Россией и Северными странами до тех пор, пока не будет, но на подходе к городу останется символический пост-избушка, в которой поселится Иван Верещагин — самопровозглашенный Последний Пограничник Севера. В тулупе поверх куртки Columbia и с охотничьим карабином на плече он выйдет навстречу финнам.
— Куда вы теперь, Юсси? — спросит он главного финна в шапке с Муми-троллем.
— На юг — ответит тот. — Таймаасса. Бангкок. Пойдешь с нами, Иван?
— Не могу — скажет Верещагин — Служба!

Тогда финны молча оставят у него избушки, закупоривают, забивают, вступают в битву, вступают в битву с собой. А Верещагин помашет им в руке и вернется в избудье на горячую свечу и портрет Льва Толстого.

А еще через несколько лет в Петербурге не останется никого. Он застынет в морозном плену, и никто уже не закажет коктейль Боярский, не нарисует наклейку логотип футбольного клуба «Зенита» и не купит уличную шаверму. Замерзнет Нева, снега занесут проспекты и улицы, обвалятся разводные мосты.
И только перед полуразвалившимся Зимний дворцом можно заметить какое-то движение — это огромный мамонт чешет спину об Александрийскую колонну, цепляет хоботом обломки императорской мебели и, играя, подбрасывает вверх, любуясь тем, как блестит на солнце позолота.
Автор Олег Вихарев

Источник

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here